Александра Иванова: У каждого свой театр

Александра Иванова: У каждого свой театр

В преддверии Международного дня театра – гость редакции «СН» – главный режиссёр Смоленского Камерного театра Александра Иванова.

 

Смоленский камерный театр
Россия, Смоленск,ул. Николаева, 28
8(4812) 65-18-22

Сегодня, 25 марта, встречают свой профессиональный праздник работники культуры России, а через два дня уже мировое сообщество будет отмечать Международный день театра – праздник, к которому Смоленск также имеет самое прямое отношение. В нашем городе плодотворно работают три профессиональных театра, два – народных и бессчётное количество театральных любительских объединений, на сценах которых находят яркое воплощение лучшие образцы отечественной и зарубежной драматургии.

В преддверии Международного дня театра – гость редакции «СН» непривычно молодой творческий руководитель – главный режиссёр Смоленского Камерного театра Александра Иванова.

5v

– Саша, давайте начнём издалека. Когда и как Вы попали в Смоленский Камерный театр?

– В театр пришла шесть лет назад, но с раннего детства мечтала работать хореографом в театре имени Вахтангова. Я не знала ни этого театра, ни тем более его спектаклей, не знала, откуда в моей голове взялось это словосочетание и что на самом деле делает хореограф в драматическом театре, но мечта была. А спустя много лет в действие пришли жернова судьбы. Хореограф Камерного театра ушла в декретный отпуск, и Николай Петрович Парасич, в ту пору главный режиссёр театра, пригласил меня на работу. Это очень интересный вид деятельности – хореограф в драматическом театре, и я бы, наверное, с удовольствием продолжила заниматься только этим, если бы не мои творческие амбиции. В какой‑то момент я поняла, что у меня есть своё видение того, как ставить тот или иной спектакль, и в принципе, если бы не случилась возможность делать что‑то своё, я бы ушла из театра. Но события развернулись так, что ещё будучи просто хореографом я поставила пластический спектакль «Шинель», который неплохо получился. А когда в театре случилась смена руководства, мне неожиданно предложили должность главного режиссёра. Я понимала, что это дорога либо в рай, либо в ад. Либо должность меня накроет и придавит, либо откроет какие‑то новые перспективы, хотя на тот момент я до конца не понимала, во что ввязываюсь. Вот таким образом я стала главным режиссёром Смоленского Камерного театра. А потом поехала в Москву учиться на режиссёра драмы. Наш курс вёл Кама Миронович Гинкас. Но думается мне, что профессия режиссёра или хореографа, вообще человека творческой профессии, который что‑то создаёт, это не столько образование, сколько стиль жизни. Не будь в судьбе достаточно долгого бэкграунда, вряд ли бы я пришла к тому, что сегодня имею. Дело в том, что танцами я занимаюсь с пяти лет, и все наши выступления проходили в драматическом театре.

– Вы из творческой семьи?

– Нет. Мои родители – известные спортсмены, но я всё детство и юность занималась балетом, в драмтеатре бывала часто и знала не понаслышке, что такое репетиция. А вот когда я вступила в должность главного режиссёра, пришло первое испытание – испытание слухами. Я всегда была далека от этого, я никому и никогда не желала и не желаю зла, не иду по головам. Меня в принципе не интересуют награды и прочие поощрения, но когда в мой адрес стали сыпаться вопросы: «А что это? А кто это? Как она может занимать такую должность, не имея «корочки» режиссёра?» – я, если честно, немного растерялась. Ну не выходить же на улицу с транспарантом, кто я такая. С одной стороны, у меня не было соответствующего образования, но зато был длительный эмпирический опыт. Я знала, что такое работа режиссёра, что такое репетиция, у меня никогда не возникал вопрос, как поставить спектакль. Как ни странно, эти вопросы стали возникать, когда я получила профессиональное режиссёрское образование. Я не имею в виду наш институт искусств, по диплому которого я – режиссёр театрализованных праздников, а вот учиться у Гинкаса – это «знать Товстоногова через одни руки». И выпускаясь, я вдруг поняла, что как прежде делать спектакли – я уже не хочу, а как надо – я пока не знаю. Появилось больше вопросов и меньше уверенности, и если раньше я обладала просто детской смелостью «а вот будет так!», то теперь ловлю себя на том, что хочется где‑то дать себе по рукам «не так!».

– Саша, давайте вернёмся к Вашему первому режиссёрскому опыту – спектаклю «Шинель», который был отмечен высокими наградами на многих театральных фестивалях. Скажите, приступая к работе над ним, Вы отталкивались от какого‑то образца «из­под пера» известной театральной личности?

– У меня в ту пору не было непререкаемых авторитетов, которым хотелось подражать. Просто «Шинель» получилась немножко европейским спектаклем. Понимаете, в Европе театр не делится на драматический, пластический, режиссёрский или актёрский. Есть хореографические спектакли в чистом виде, а есть спектакли, где артисты поют, двигаются, порой отказываясь от текста. Когда я ставлю драматический спектакль, текст мараю донельзя. Правда, потом я узнала, что так и надо делать – убирать всё, что не «двигает» пьесу. После Смоленского института искусств хореографическое образование я получала в Европе. Ежегодно ездила учиться в Англию, Испанию, Францию, Грецию. При университетах там есть курсы, куда можно приехать и поучиться ровно столько, на сколько хватит денег. Это и мастер­классы у страшно именитых педагогов, и стажировки на фестивалях. Так рождалась «Шинель» – спектакль непривычный и необычный для Смоленска. Кроме того, я много езжу и по нашей стране, меня приглашают в качестве хореографа. Ставлю спектакли и малые формы – танцы, и поэтому «Шинель» мне было поставить не очень сложно. Конечно, многое совпало: хороший музыкальный ряд, «говорящая» хореография, неожиданно родившийся ход: Шинель – две женщины. Я это придумала сразу, голову не ломала.

– И тем не менее, в основе всего – литература, повесть Н.В. Гоголя, отталкиваясь от которой Вы написали либретто.

– Конечно, но я прочла её по­своему. Знаете, почему спектакль получился? Меня никто не сдерживал, не осекал. Я Николаю Петровичу Парасичу сказала: «Можно, я буду «разминать» спектакль, а Вы потом посмотрите?», на что он ответил: «Делай, что хочешь, только в свободное от основной работы время». И я это делала на протяжении полугода. Надо мной никто не стоял, в том числе и сроки. А сейчас мне нужно постоянно подтверждать свою состоятельность, что называется, соответствовать должности. И сроки сегодня жёсткие. В последнее время я ставлю спектакль за месяц. Чего это стоит – известно мне одной. После каждой новой постановки я с какой‑нибудь болячкой. То температура, то аллергия, то спина отказывает. Эта режиссёрская психосоматика меня сильно накрывает. А тогда была абсолютная свобода, и ещё, понимаете, пластический спектакль хорошо ставится на литературное произведение, где не больше двух серьёзных конфликтов, а лучше – один. Что‑то произошло, но большое. Когда событий много, в пластике рассказать о них сложно. Предположим, тот же Раскольников. Там одно событие: человек убил и потом всю жизнь мучился. Об этом языком тела рассказать легко. А вот, допустим, в «Двенадцати стульях», где множество чередующихся событий, это сделать сложнее.

– В должности главного режиссёра Вы определяете репертуарную политику театра?

– Безусловно. Все приглашённые режиссёры – это те, кого я знаю, вкусу и чутью которых доверяю, но всегда приходится балансировать между высоким и кассой, а это хождение по очень тонкой проволоке. Условно говоря, на один экспериментальный спектакль нужно поставить два кассовых. Иного позволить себе не может ни один театр. Правда, приглашённым режиссёрам мы позволяем ставить то, что им ближе, что хочется. Хотя это, конечно, риск: спектакль может получиться, а может – нет. Тут сложно дать гарантию и Богомолову, и Бутусову. Поставили мы, предположим, «Пушкин. Любовь. Чума», а зрители на него не ходят. И не потому, что спектакль плохой, а просто не понимают. Дело в том, что в основном наши зрители мыслят ассоциативно. При слове «театр» у большинства всплывают воспоминания из детства или юности: платья «в пол», прямые спины артистов, длинные паузы, то есть в ассоциациях массовый код какого‑то театра из прошлого, но так быть не должно. Мы живём во время деканонизации искусства. У каждого – свой театр. Если раньше, предположим, зрители знали, что идёт в «Современнике» или в Театре на Таганке, то сегодня идут «на режиссёра», без оглядки на вывеску театра. Если раньше был актёрский театр, потом – режиссёрский, то сейчас (в Смоленске этого нет и долго не будет) – это зрительский театр. От включённости зрителя в действие спектакля во многом зависит то, что происходит на сцене. Это – высший пилотаж, когда режиссёр задаёт зрителю вектор, а дальше он погружается в действие и видит свой спектакль. И уже нет разговоров о том, что это не тот Гоголь или не настоящий Пушкин. Да нет ничего настоящего! Как вы решите, так и будет! Но к этому ещё идти и идти, потому что живы воспоминания о том театре­музее, которые почти у всех живут в головах.

– Но в вашем театре собирается очень благодарный зритель. Он горячо воспринимает всё, что ему подают со сцены. Даже если это несколько сомнительно, он бисирует и скандирует «Браво!», то есть восторженно воспринимает всё, что вы ему предлагаете.

– На наших спектаклях – разные зрители.

– Разные‑то они разные, но реакция у всех одинаковая. Исключительно позитивный настрой, горячий приём, долгие аплодисменты.

– Это законы театра: как слезу выжать, как смеяться заставить. А ещё на нас работают два фактора. В зрительном зале всего двести мест. Дайте нам тысячный зал и, наверное, всё будет несколько иначе. Сцена у нас близко от зрителя, а потому все становятся одной общностью. В том же драмтеатре расстояние между креслами больше, чем у нас. Потому наши зрители становятся друг другу родней, что ли. И второе (сужу по себе). Для чего я иду в театр? Отдохнуть. В нашем театре нет буфета, но обычно в театрах они есть. И что? А по пятьдесят и бутерброд с икрой! И настроение повысилось! Человек пришёл отдохнуть, поставил себе эту планочку. И отдыхает, и никто ему помешать не может. Одно дело, когда он идёт на спектакль Някрошюса и, сидя на галёрке, пытается расшифровать происходящее на сцене. Другое дело, в выходной со своим молодым человеком я иду в театр отдохнуть. Но самое главное, нам не стыдно ни за один наш спектакль. У нас нет откровенно плохих работ. Да, у нас молодые артисты и режиссёры. Все мы ещё учимся и будем учиться до своего последнего дня. Наверное, мы совершаем ошибки, но стараемся их исправлять и делать как можно меньше.

– Ваша ближайшая премьера?

– Это спектакль «Пьяные» по пьесе Ивана Вырыпаева, которого называют современным Чеховым. Ставит спектакль Бари Салимов – мой сокурсник. Это его вторая постановка в нашем театре. Первой был спектакль «NeoДачники». Надеемся, что и имя Ивана Вырыпаева, и спектакль по его пьесе украсят и афишу, и репертуар Камерного театра.

А ещё у нас есть то, чем мы, наверное, можем оправдать своё существование: преданность сцене Камерного и глубокое уважение к зрителю, ради которого ежевечерне гостеприимно распахиваются двери нашего театра.

 

Беседовала Лариса Русова

 

Автор: Лариса Русова

Назад

© «Смоленский камерный театр», 2020

Смоленск, ул. Николаева, 28
Тел.: (4812) 66-35-13
E-mail: skteatrinfo@ya.ru

logo-footer